Марина Дворянчикова: «Пока танцую, и хочется подольше»

Заслуженную артистку России, титулованную прима-балерину Марину Дворянчикову называют нежной и трепетной танцовщицей. Спецкор «ВК» в разговоре с артисткой оперного узнал, что первые партии ей достались не сразу, что если все Белоснежки уходят в декрет — это тоже кому-нибудь нужно, и что балету очень хочется наконец танцевать на своей сцене.

Из кордебалета в примы

— Вы коренная самарчанка, но начинали учиться балету в Перми?

— Начинала, естественно, в глубоком детстве с кружка са­модеятельности, потом училась в хореографической студии при нашем театре, и нас, целую группу детей, педагог отвезла в Пермь. Три года там отучилась, но не сложилось и пришлось вернуться. Окончила я студию при Куйбышевском театре опе­ры и балета.

— Вы в театре с 1982-го. Что значило в 80-е быть прима-балериной?

— А в 80-е я еще не была при­мой. Я же прошла все ступень­ки, начиная с кордебалета. И считаю, что это очень хорошо.

— Сколько лет вам потребовалось?

— У нас трудно четко обо­значить переход. Приказов нет, а по ролям... Например, я еще артистка кордебалета — а мне доверяют соло. Официально я не солистка, но уже могу танце­вать ведущий спектакль. Четко­го перехода нет. Видимо, когда уже танцуешь только ведущий репертуар, тогда можешь счи­таться прима-балериной.

— Ваш путь — из кордебалета в примы — распространенный?

— По-разному бывает. Но мне кажется, лучше пройти этот путь. Даже на примере не­которых наших балерин видно, что, если не танцевать лебедей в кордебалете, сразу выходить на главного лебедя сложно. У нас же не гимнастика, мы не трюки показываем, а передаем художе­ственный смысл. Хотя иногда, если человек задержался в кор­дебалете, его оттуда уже не вы­тащишь.

— Наверняка помните свою первую главную партию?

— Помню, конечно. «Бело­снежка и семь гномов». Еще на заре моей работы здесь, кажется, даже на первом году. Как-то так сложилось — все Белоснежки в декрет ушли, и повезло. Тем бо­лее что начинать с детского ба­лета легче всего.

— Какая партия была самой трудной?

— Так сразу и не скажешь. Партия же складывается из тех­нической составляющей и об­раза. В драмбалетах акцент де­лается на смысл, образ, мимику — в «Бахчисарайском фонтане», «Маскараде». В классике своя сложность: она — эталон танца, все знают, как ее надо испол­нять. Если в современном танце что-то не получилось, можно запросто прикрыть другим дви­жением или вообще сказать, что так балетмейстер задумал. А в классике прикрыться нечем.

— В вашей карьере больше было классических партий?

— Я вообще много партий станцевала... «Спящая», «Па­хита», «Жизель», «Дон Кихот», «Баядерка» — из классических... Да нет, все-таки у нас разно­образный репертуар, и это хо­рошо.

— То есть современная хореография была и до «Битлз навсегда»?

— Да, у того же Игоря Черны­шева К сожалению, его балеты не сохранились (кроме «Щел­кунчика», он идет с декабря 1978 года!), в то время средства запи­си были несовершенны. Жал­ко, у Чернышева было очень много интересных спектаклей, которые, я думаю, были бы со­временны и сейчас. Один из по­следних — «Маленький принц», очень необычный спектакль с интересной музыкой.

— Трудно телу привыкать к со­временной хореографии, или с классической выучкой возможно все?

— Вы знаете, есть принципи­альная разница. Современный танец строится на расслаблении мышц, а классика, наоборот, на напряжении. Поэтому для «Битлз навсегда» Надежда Ма­лыгина вызывала даже педагога по современному танцу, чтобы мы попробовали отдельные дви­жения. С этим балетом сейчас сложно, не каждая площадка подойдет, нужны колосники — а они только в театре драмы.

Свиной грипп против балета

— Как балетная труппа пере­живает реконструкцию театра?

— Трудно. Потому что нуж­на сцена, и не просто сцена, а с нормальным покрытием. Иначе спектакль чреват травмами. У нас теперь шикарные балетные залы, мы репетируем без оглядки на пол, но приезжаем выступать — и смотрим, где дыры. Порой легче отметить крестиком «хо­рошие» места, чем «плохие».

— Какие сцены у нас в городе подходят для балета?

— Единственная — в филар­монии. Еще в Отрадном есть приличная сцена. В Тольятти в ДК «АвтоВАЗа» замечательная по размеру площадка, с прекрас­ным освещением, но, видимо, сценой, с тех пор как построили ДК, никто не занимался. Покрытие там — просто как рябь на море. Думаешь только о том, чтобы в щель не попасть.

Для нас глотком свежего воз­духа стали гастроли. Не потому, что мы там много зарабатываем, а потому, что каждый день тан­цуем спектакли.

— А гастролей было больше?..

— В советское время! Загра­ница была закрыта, но по Союзу мы ездили каждое лето в 2-3 го­рода — от Дальнего Востока до Калининграда. Было интерес­но, конечно. Особенно в горо­дах, где нет своих музыкальных театров, настолько благодарные зрители! После гастролей заря­жаешься энергией, это большой стимул для артистов.

— В 90-е появилась заграница?

— В 90-е все равно было слож­но выехать, сейчас стало попро­ще. Уже открылись границы, наладились связи, нас не боятся ни выпускать, ни принимать.

— Много стран объездили?

— Прошлый сезон в этом плане был менее удачный, сорвались три страны, все очень интересные. В Германии мы уже были, но еще Франция и Мек­сика... И все срывалось в по­следний момент. На фестиваль в Мексику должны были уже вылетать, и как раз в это время именно в тех местах разразился свиной грипп. Ни раньше ни позже. А без гастролей плохо.

— Везде russian ballet принимают с восторгом?

— Принимают везде, но те­перь ездит много трупп, и зритель начинает разбираться.

— Где был лучший прием?

— Сложно сказать. Напри­мер, в Китае нас предупредили: не ждите аплодисментов во вре­мя действия, здесь так не приня­то. Сначала непонятно, как идет спектакль, а в конце они могут свободно и хлопать, и свистеть, и кричать... В Германии поте­плее, в Испании тоже... В Италии публика очень открытая, но это уже менталитет.

«Отличный пример для наших мужчин»

— Обычно у актеров спрашива­ют про взаимопонимание с режис­сером. В балете строгая хореогра­фия, но, наверное, тоже бывают разногласия?

— Тоже по-всякому бывает. Одно дело, когда балетмейстер ставит классику, другое дело — авторская постановка... Но я актер, подневольный человек, и все равно должна пересмотреть свое мнение, встать на точку зрения балетмейстера, понять ее и станцевать так, чтобы поняли все. Иногда, когда предлагают уж очень сложный элемент или комбинацию, завязывается диа­лог с хореографом, потому что насочинять можно многое, но нужно еще исполнить.

— Возможно ли что-то новое в классическом балете? В «Лебедином озере»?

— Хореографический текст может меняться, но делается это все равно в классической ма­нере. Второй акт почти непри­косновенный, он лучше всего сохранился в версии Петипа и Иванова. На Западе исканий больше, у нас же стараются со­хранять классику Есть такой ба­летмейстер Килиан (Иржи Килиан, знаменитый голландский хореограф чешского происхождения. — К.А.), я видела два его спектакля — «Жизель» и «Спящая красавица». Они сделаны совер­шенно в другой хореографии и даже с другими смыслами, для людей XXI века. Изменено все, кроме музыки. И конечно, меня это несколько шокирует. Мне кажется, этого делать не нуж­но. Сейчас можно найти много тем, пишется много прекрасной музыки, тем более что стали ста­вить на симфоническую музыку, а ее ох сколько! Зачем трогать классику?

— Вы видели в самарском теа­тре дае большие эпохи — эпоху Игоря Чернышева и эпоху Ники­ты Долгушина...

— Да, еще немножко была главным балетмейстером На­дежда Малыгина, сейчас второй сезон Кирилл Шморгонер

— Чернышев и Долгушин отли­чались в отношении к классике?

— Да, это же такие лично­сти! Чернышев относился бо­лее консервативно. Переносил «Спящую красавицу» или «Дон Кихота» в том виде, в каком они идут в Мариинском театре в наше время, уже проверен­ные временем. У Никиты Алек­сандровича — если вы видели «Спящую красавицу», то знаете об этом — другое отношение. Он поставил вариант Дягилевских сезонов. Это стилизованный спектакль, в париках и тяжелых костюмах.. Долгушин прекрас­но умеет создать стиль и вносит в классику свой взгляд. Конеч­но, они оба масштабные лич­ности, с ними было очень инте­ресно работать.

— Как театр переживал недав­нюю смену хореографов? Когда в прошлом сезоне пришел Кирилл Шморгонер?

— Приход нового человека волнует, как и в любом другом коллективе. Но главный пока­затель — все равно профессиона­лизм.

— Вы уже успели поработать со Шморгонером?

— В «Жизели» и гала-концерте. Мне нравится с ним работать, он все говорит прямо — что нравится, что нет. Любит, когда люди трудятся, и сам в классе не жалеет себя — отлич­ный пример для наших мужчин, энергичный, мужественный.

Блиц о личном

— Вы преподаете?

— Нет, только учусь и год преподавала в хореографическом училище. Пока танцую, и хочется подольше.

— У вас дочка?

— Да. Раньше считалось, что это невозможно — все наши знаменитые балерины позапрошлого столетия бездетны, боялись потерять форму. Но время идет... Тем более что балерина не так много теряет. Если есть характер — все равно придет, будет тренироваться... Сейчас не редкость и двое детей у танцовщиц, я знала одну с тремя.

— Быстро вернулись в театр?

— Через полгода после родов. Некоторые раньше выходят, но я после операции.

— Все равно быстро...

— По балетным меркам — нет

— Дочка не танцует?

— Нет, она занималась музыкой, языком...

— Как же это, мама-балерина не пыталась настаивать?

— Нет, я вижу, что у нее средние балетные данные, и потом, когда у ребенка есть более яркие способности, лучше их развивать. Она окончила юридический и работает по профессии.

— О чем я вас еще не спросила?

— Главное, не спрашивайте о творческих планах!

— И о том, как сохранить форму.

— Да, много или мало приходится кушать! Мне кажется, это уже даже никому не интересно.

— Да ладно, проблема-то вечная.

— Тогда — нужно нести такую физическую нагрузку, как в балете.